По Европе можно странствовать, посещая разные страны, но по Америке именно путешествуют - шествуют по пути, с небрежно обозначенным адресом. Поэтому открывать Америку труднее, чем любую другую страну. Знаю по себе; только побывав в тридцати странах четырех континентов, я наконец полюбил путешествовать по тридцать первой, той, в которой живу. Классическая теория туризма - пришел, увидел, сфотографировал - в Америке не работает. Только в других странах всегда знаешь, что делать. 

Все потому, что, честно говоря, в Америке ездить некуда. Я понимаю, что такое заявление звучит нагло. Я знаю, что есть Белый дом и Национальная галерея. Я бывал во всех главных городах и осматривал все положенные монументы. Только этот добросовестный туризм меня все равно ни в чем не убедил. Впрочем, добиться признания в том, что Америка - страна для туриста скучная, мне еще ни разу не удалось. Видимо, не та сейчас историческая обстановка. Поэтому сошлюсь на более ранние источники - путевые заметки русских писателей, посещавших Америку в более подходящую для сомнений эпоху. Вот тут уж все однозначно: нашим знаменитостям - и Горькому, и Есенину, и Пильняку, и Маяковскому, и Эренбургу, и Ильфу и Петрову - Америка не понравилась. Я отказываюсь верить, что всему виной идеология. Почему-то капитализм не мешал Горькому любить Италию. Верю я и в искренность Ильфа и Петрова. В дневниках и письмах, не предназначенных для печати, они обходятся с Америкой куда круче, чем в своей книге. Ильф, например, для себя, а не для читателя писал о "кретинеком образе жизни" американцев. Да и вообще не стоит преувеличивать гнета сталинской цензуры, которая не мешала тем же авторам пропеть гимн американской предприимчивости, пунктуальности, оборотливости, деловитости, энергичности, расчетливости и прочим качествам, которые красят скорее бизнесмена, чем пролетария. Думаю, что русским путешественникам Америка не полюбилась совсем не потому, что этого от них требовала партия. Причина в другом - они ее не поняли. И произошло это потому, что в Штаты они приезжали с тем же готовым комплексом представлений, что и нынешние визитеры. Я бы назвал его "презумпцией трамвая".

В Европу русские приезжали как к себе домой - пусть это был переезд из людской в гостиную, но квартира-то одна и та же. Навещая своих более удачливых соседей по Старому Свету, они знали, чего ждать. Зато в Новый Свет ехали за новыми впечатлениями. По ту сторону Атлантики советский путешественник становился европейским. Из обители Культуры он прибывал в царство Машины.

Новый Свет послушно предоставлял заморскому гостю положенный набор впечатлений - мосты, небоскребы, дорога. Не заметить в Америке машину было бы так же трудно, как не найти в Париже Эйфелеву башню.

Как относиться к этой самой машине - уже другой вопрос. Одни стонали от зависти, другие проклинали, третьи только морщились. Но все твердо помнили одно:

Америка - страна технической цивилизации - подмяла под себя человека и пожрала его душу, походя ликвидировав культуру, природу и индейцев.

Тем не менее русский путешественник хоть сквозь зубы, но отдавал должное индустриальному молоху.

Противоречие это объясняется тем, что наш странник, выезжая за рубеж, меняет обличье. Дома он ходит в наряде - вольготном шлафроке Обломова, но на границе (перед чужими неловко) переодевается Штольцем: застегнутый на все пуговицы сюртук, башмаки на резиновом ходу, плащ-ремингтон. В таком маскарадном костюме совершил кругосветное плавание и сам Гончаров, который в России живописал Обломовку, а в заморских странах восхищался пароходами. Советские писатели продолжали эту традицию; Обломовы в наряде Штольца, они ехали в Америку поглазеть на то, чего не хватало дома - на "трамвай". Механические чудеса пугали и восхищали российских странников, как мальчишек на ярмарке. Так, Маяковский редкими по силе стихами описывает Бруклинский мост как пришельца из ослепительного космического будущего. Для него это - воплощение мечты Штольца, памятник грядущему сверхчеловеку, оправдание нашего века перед вечностью. Хрестоматийные безработные, которые кидаются с моста вниз головой, - всего лишь жертвы, принесенные прекрасному языческому кумиру. Упоенный умным "расчетом суровых гаек и стали" Маяковский упоминает о них почти брезгливо, бегло, вскользь.

Поэтому, наверное, он и перепутал Гудзон с Истривер - безработным-то все равно. Тот же пафос "трамвая" пронизывает и книгу, названную в полемике с традицией "Одноэтажной Америкой". Однако спора тут не вышло: Ильф и Петров тоже влюбились в Америку небоскребов, и для них богом была машина, и они приехали в Америку учиться футуризму. Подлинные герои книги - шоссе, бензоколонки, конвейер, автомобиль, плотина, электричество, конечно, мост (на этот раз в Сан-Франциско). Все это они хотели бы завернуть и увезти с собой, чтобы американский трамвай вез их родину в будущее. Что же касается одноэтажной Америки, то она играет роль отрицательного героя. Как и другие русские путешественники, Ильф и Петров пришли к неприятному выводу: эту великую страну населяет не тот народ - мелкий, меркантильный, ограниченный, мещанский. Главный контраст Америки не между богатыми и бедными, а между "стальной милей" Бруклинского моста и средним ростом его строителей. И сегодня, читая записки об Америке в теперешних журналах, я чувствую скрытое (в духе времени) неприязненное удивление, с какой стати американцам обломилось такое счастье - жить в Америке. Не стоят они своего "трамвая", или небоскреба, или Бруклинского моста, или, по-нынешнему, супермаркета. Тут не меняют дело и панегирики американцам. Даже если автор представляет янки высшим существом, то и в этом сквозит желание подправить на свой вкус национальный характер, приукрасить обитателей страны за счет тех достоинств, которых им не хватает. Сколько раз я встречал рассказы о невероятном трудолюбии, обязательности, честности, предприимчивости, деловой хватке американцев. А ведь все это просто не соответствует действительности. Обладатели этих качеств, встречаются в Америке примерно с такой же частотой, как и в любой другой стране. Скажем, по данным статистики, задатки бизнесменов есть здесь всего у пяти процентов населения. В Москве наверняка не меньше. Прежняя аберрация зрения - сторонний наблюдатель норовит приспособить американцев к Америке, сделать их достойными своей страны, прежде всего - ее технической мощи: та же презумпция трамвая. И тут я хотел бы задать один вопрос: почему машина, которую неизбежно обнаруживают в Америке русские писатели, напрочь отсутствует у писателей американских? Где техника у Хемингуэя, Фолкнера, Сэлинджера, Стейнбека, Генри Миллера, Джека Лондона, Марка Твена, О'Тенри, Торо и так далее до их первого романиста Фенимора Купера? Почему самих американцев не завораживает их механическая цивилизация? Почему здесь не возник производственный роман? Почему, как спрашивали те же Ильф и Петров, инженер не стал американским героем? Короче говоря, почему сама Америка не преклоняется перед ее техническим гением, приводящим в трепет наших путешественников? Думаю, потому, что Америка принципиально негородская страна. Вот этого странники Старого Света и не заметили: они искали Америку не там, где она живет. Город в Америке - исключение из правил. Отсюда и убожество американских городов, их эстетическая невыразительность, скука, бессмысленность. Здесь действительно царствует машина, что абсолютно не радует американцев. Маяковский писал про Бруклинский мост "Смотрю, как в поезд глядит эскимос". Но этот восторг эскимоса, обнаружившего чум в сто этажей, совершенно чужд тем, кто его построил. Настолько чужд, что жить они предпочитают на первом этаже собственного дома. подальше от технических гипербол. Незамеченная чужестранцами истина об Америке заключается в том, что она, во всяком случае ее большая и лучшая часть, не любит своих городов.

Потому с такой легкостью и отдает их на растерзание бездомным, уголовникам, наркоманам и наивным туристам. Автомобиль, запирая нас в своей скорлупе, представляет собой отшельнический скит на колесах. Садясь за руль, вы оказываетесь в другом метафизическом измерении. Меняется соотношение между человеком и страной. Отдаваясь на волю ее географии, вы остаетесь один на один с простором.  Автомобиль - это американский perpetuum mobile - не приближает "к месту нашего назначения", а увозит прочь странника, смутно мечтающего о вечной дороге. Эта путевая страсть идет от первых эмигрантов, переселенцев, пионеров, которые обживали эту страну попутно, по дороге неизвестно куда, но известно - за чем. За былой свободой.  Ностальгия по этой неслыханной в истории Старого Света свободе гонит и нынешнего американца в путь. Путешествие для него - возможность разорвать хоть на время путы оседлого существования, вернуться из мира суровой необходимости в мир легкомысленного произвола. Не зря вся американская литература охвачена страстью к перемене мест. Писателю здесь не сиделось дома. Он рвался в дорогу - за приключениями, золотом, Белым китом, - неважно за чем - лишь бы увеличивать расстояние, умножая пройденными милями запас личной свободы. Путешествовать - по-американски значит лечить тот сплин, ту тоску обыденности, которая вечно мучила наших лишних людей. Инструмент познания Америки - не трамвай, намертво привязанный к рельсам, а старинный парусник или фургон переселенца, превращенные нашим веком в обыкновенный автомобиль. Итак, открыть Америку можно только на ходу, постоянно помня: - что в Старом Свете вы куда-то едете, а в Новом - вы едете откуда-то; - что в Старом Свете преобладает центростремительное движение, а в Новом - центробежное; - что в Старом Свете все дороги ведут в Рим, а в Новом - все дороги ведут из Рима; - что путешествие по Америке - это всегда путь от культуры к цивилизации в природу и географию; - что ездить по этой стране следует не в поисках новых впечатлений, а в поисках новых душевных состояний; - что только тот путешественник, который сумеет влиться в поток бегущих из городов американцев, только тот, кто услышит ритм этот вечного движения, только тот, кто войдет во вкус освоения Нового Света, так не похожего на Старый, может с чистой совестью утверждать, что ему удалось открыть Америку.

Это интересно: Остров Маврикий, Святая Земля, Рим, Северная Таскания, Риола-Сардо, Удивительная Америка, Бари столица, Бергамо